Голиб Саидов (golibus) wrote,
Голиб Саидов
golibus

Свободных нет - бывают менее порабощенные...




Я произвожу очень много разных впечатлений. Солидного человека - тоже. Точно, какой я на самом деле, сказать не могу.
("Бездельник" А.Битов)


     Андрей Георгиевич Битов (27 мая 1937) — советский и российский писатель. Один из основателей постмодернизма в русской литературе. Почётный член Российской академии художеств.
     Родился в Ленинграде, на Петроградской стороне. Отец — архитектор. Мать — юрист. Брат Олег — известный советский журналист-международник и переводчик. По собственному признанию, по национальности черкес в пятом поколении. Писать начал в 1956 году.

         С 1960 по 1978 вышли в печать около десяти книг прозы. C 1965 года член Союза писателей.
В 1978 году в США опубликован роман «Пушкинский дом». В 1979 году он — один из создателей бесцензурного альманаха «Метрополь». Его запрещали печатать вплоть до 1986 г.
      Перестройка открыла новые возможности. Заграница, лекции, симпозиумы, общественная, в том числе правозащитная, деятельность. В 1988 году участвовал в создании российского Пен-клуба, с 1991 года — его президент. В 1991 году был одним из создателей неформального объединения «БаГаЖъ» (Битов, Ахмадулина, Алешковский, Жванецкий).


Из книги «Не только Бродский. Русская культура в портретах и анекдотах»

В молодости Битов держался агрессивно. Особенно в нетрезвом состоянии. И как-то раз он ударил поэта Вознесенского.
Это был уже не первый случай такого рода. И Битова привлекли к товарищескому суду. Плохи были его дела.
И тогда Битов произнес речь. Он сказал:
— Выслушайте меня и примите объективное решение. Только сначала выслушайте, как было дело.
Я расскажу вам, как это случилось, и тогда вы поймете меня. А следовательно — простите. Ибо я не виноват. И сейчас это всем будет ясно. Главное, выслушайте, как было дело.
— Ну и как было дело? — поинтересовались судьи.
— Дело было так. Захожу я в «Континенталь». Стоит Андрей Вознесенский. А теперь ответьте,— воскликнул Битов,— мог ли я не дать ему по физиономии?!..


Рождение сюжета

Однажды русский писатель Андрей Битов и советский поэт Владимир Цыбин в состоянии среднего алкогольного опьянения поссорились в одной компании.
Битов закричал:
"Я тебе, сволочь, морду набью!"
Цыбин вроде бы спокойно ответил:
"Это исключено, потому что я — толстовец. Если ты меня ударишь, я подставлю другую щёку".
Присутствующие расслабились, так как решили, что драка не состоится, и вышли, как водится, покурить на балкон.
Вдруг послышался сильный грохот, забегают с балкона в комнату и видят — на полу лежит окровавленный Битов, а “толстовец” Цыбин, сидя на Битове верхом, молотит его своими кулаками. Довольно внушительными.
Этот случай Довлатов потом включил в свою повесть “Иностранка”, изменив только фамилии: Андрей Битов и Владимир Цыбин превратились в “прозаика Стукалина” и “литературоведа Зайцева”.



фото: Из личного архива/ С мамой.

— Ваш внутренний ритм совпадает с внешним?
— Никогда и ни при каких обстоятельствах. Только бы удрать куда-нибудь, где никого нет, иметь достаточно средств на проживание и чтобы тебя никто не беспокоил.
— То есть духовная жизнь интенсивнее?
— Когда она одна, то только она и есть. А внешняя жизнь зачем мне? Гори все синим пламенем! Я вам не гражданин какой-нибудь.
— Но общественные обязанности у вас есть. Вы же известный человек.
— Поносил я их как ненужную одежду, как ветошь. Я действительно подумал, что слишком беззаботно жил, когда взял на себя обязанности по руководству Пен-клубом. Ничего, кроме огорчений и разочарований, мне это не принесло. Надеюсь, что не очень навредил. А так в гробу я видел общественную деятельность. Это занятие для дармоедов. Я хотя бы написал какое-то количество книг и могу сказать, как другой сказал бы: «Я сделал табуретку». Человек должен производить продукт, иначе он не оправдан никаким образом. Я производил продукт, наиболее мне доступный и понятный. Слинял из инженеров, со службы, сбежал в литературу. Это было единственное занятие, доставлявшее мне удовлетворение.
— Издательства следят за тем, что вы делаете?
— Никого не прошу печатать свои произведения, не плачу за это и вряд ли получаю много денег. Все еще находятся люди, готовые издавать мои книги, но их не так уж и много. Потому что у них тоже есть представления о том, что выгодно, а что нет. Рынок у них, видите ли. А я вам не рыночный человек. Я — стоимостный человек. Когда-то одна газета не напечатала мое эссе о воровстве, а там была формула, которая мне очень понравилась. Мысль такая: при всей своей вольности вор — это тот, кто превращает ценность в стоимость.
— Наверное, вы слишком свободный человек?
— Слишком свободных нет. Бывают менее порабощенные. Какой же я свободный, когда у меня столько детей, внуков и правнуков? К тому же я все еще ставлю себе задачу что-то сделать. От чего я свободен? У меня есть установки, хуже чего сделать нельзя.
— Но вы сами выбираете, а это немаловажная вещь.
— По-видимому, это надо заработать. В общем, не думай ни о чем и делай свое дело — это единственный принцип, который может быть. Если ты веруешь, то молись.
— Хочу вернуться к Новой Пушкинской премии. Вы вручили спецприз музею. Почему выбрали Остафьево?
— Это спонтанный приз, и связан он с сохранением культурного пространства и выбором музейщиков, с которым мы согласились. На культурные учреждения сейчас много нападок. Они под нажимом якобы окупаемости и рентабельности. Хрень собачья! За ноги надо вешать Министерство культуры! Даже большевики хранили традицию, взятую у враждебных классов. Иначе откуда взялись бы все эти усадьбы и музеи? И сохранялись они, между прочим, пусть кисло, скучно, даже против собственных интересов, но все-таки сохранялись. Сейчас интересно поделить сто лет на три куска: 30 лет после революции, 30 лет, ушедшие на войну и восстановление, 30 лет после Горбачева. Вот и вся история. Вот вам три ломтя. Вот и весь век.
— У нас все не поймут, как к 100-летию Октября относиться, как отмечать…
— О Чингисхане надо помнить. Все, что у нас происходит, не вчера началось и происходит непрерывно. А вот те, кто занимается поиском ошибок в истории и катастрофами, сильно отшибаются. То, что не удалось накопить в поколениях ментальный и интеллектуальный потенциал, — беда большая. Он накапливался в классах, но они были порушены. Накапливался в национальностях, но и с ними произошло то же самое. Раз четыре поколения ушло на советскую власть — значит, четыре придется на то, чтобы ее не стало. Это все математические вещи.
— Вы часто вспоминаете о войне? Вы же совсем маленьким были, как можете помнить блокаду?
— Ну и что, что маленьким? Голодать и холодать я же мог. То, что нам удалось с матерью не разлучиться во время войны, — великое благо.
— Вы ведь вместе из блокадного Ленинграда поехали в эвакуацию?
— Перезимовали в Ленинграде и весной 1942-го уехали к отцу. Он что-то строил на Урале. Конечно, память у меня отрывочная и фрагментарная, частью восполненная материнскими рассказами. А потом уже мать рассказывала моей старшей дочери гораздо больше, чем мне. От дочери я получаю память моего предыдущего поколения. Наследование поколений — очень серьезная вещь. На протяжении одной жизни непрерывность памяти обязательна, а вот коллективной памяти я не понимаю. Сколько бы бед и радостей ни произошло со всем народом, ты помнишь свое, личное, любишь свое и не прощаешь свое.

Светлана Хохрякова
Subscribe
promo golibus march 15, 2013 19:36 21
Buy for 20 tokens
Ecce Homo (Се, Человек!). худ. Антонио Чизери Сколько б я ни ленился и ни откладывал на "потом", изъясниться, все же, придется. Речь пойдет о стереотипах в сознании среднего обывателя, применительно к религии, Богу и о некоей "исключительности" отдельных народов.…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments